Ришар Лафарг медленно мерил шагами засыпанную гравием аллею, которая вела к крошечному пруду, затерянному среди лесной поросли, окаймлявшей высокую стену виллы. Ночь была светлой, как и положено в июле, небо казалось усыпанным искрящимися молочными брызгами.

Посреди пруда, за бело-зеленой лужайкой кувшинок, безмятежно дремала пара лебедей; спрятав изогнутую шею под крыло, она, изнеженная и хрупкая, прильнула к сильному телу спутника.

Прежде чем повернуть назад, Лафарг сорвал розу, быстро вдохнув сладковатый, почти приторный аромат. Позади засаженной липами аллеи вырисовывался дом, его плотная, приземистая, нелепая громада. На первом этаже располагалась буфетная, где Лина — его служанка, — должно быть, как раз сейчас ужинала. Неподалеку, справа, доносился приглушенный шум: там находился гараж, где Роже, его шофер, пытался завести мотор «мерседеса». Большая гостиная была плотно зашторена, оттуда не проникал ни единый луч света.

Лафарг поднял глаза выше и задержался взглядом на окнах второго этажа, где находилась квартира Евы. Приоткрытые решетчатые ставни пропускали слабый отблеск света, из комнаты доносилась негромкая музыка, звучали первые такты знакомой ему мелодии, «The Man I Love»…

Лафарг с трудом подавил раздражение и, резко сорвавшись с места, буквально ворвался на виллу, громко хлопнув входной дверью, и, задыхаясь, бегом взлетел по лестнице, перепрыгивая через ступени. Преодолев пролет, он поднял было кулак, затем, все-таки сдержавшись, ограничился тем, что просто постучал в дверь согнутым указательным пальцем.

Потом он один за другим отпер три засова, закрывавшие снаружи дверь квартиры, в которой находилась та, что упорно не желала слышать его призывов.

Бесшумно прикрыв за собой дверь, он проник в спальню. Комната утопала в полумраке, лишь стоящая на пианино лампа под плотным абажуром слегка разгоняла его. Из глубины комнаты, что примыкала к будуару, вдруг полоснул по глазам резкий неоновый свет, выбивавшийся из ванной комнаты, там и кончалась квартира.

В полумраке он нашел стереоколонку и выключил звук, оборвав первые такты мелодии, которая сменила на диске прежнюю песню, «The Man I Love».

Он постарался справиться с раздражением, не желая, чтобы его слова звучали упреком, однако не слишком в этом преуспел, и в тоне его хватало желчи, когда он все-таки высказался в том духе, что на макияж, выбор туалета и украшений для вечернего приема, на который они с Евой приглашены, можно было бы тратить времени и поменьше…

Затем он направился к ванной комнате; увидев молодую женщину, которая нежилась в густом облаке голубоватой пены, он подавил вертевшееся уже на языке ругательство. Он вздохнул. Глаза его на мгновение встретились с глазами Евы: прочтя в ее взгляде вызов, он усмехнулся. Он встряхнул головой, откровенно забавляясь этим проявлением ребячества, после чего покинул квартиру.

Вернувшись в гостиную на первом этаже, в баре, устроенном возле камина, он налил себе скотч и залпом выпил целый стакан. Алкоголь обжег желудок, и черты лица исказились судорожным подергиванием. Он подошел к домофону, соединенному с квартирой Евы, нажал на кнопку, прокашлялся, прежде чем, прижав рот вплотную к пластмассовой решетке, прореветь:

— Умоляю, поторопись, сволочь!

Ева от неожиданности подскочила, когда две акустические колонки по триста ватт, встроенные в перегородки будуара, выдали на полную мощность рев Ришара.

Она стряхнула с себя воду, прежде чем не спеша выйти из огромной круглой ванны и проскользнуть в махровый пеньюар. Усевшись за туалетный столик, она принялась краситься, ловкими, быстрыми жестами водя карандашом для век.

«Мерседес», за рулем которого сидел Роже, выехал с виллы в Везине и направился в сторону Сен-Жермен. Ришар наблюдал за Евой, что с безразличным видом сидела рядом. Она небрежно курила, машинально поднося к тонким губам мундштук из слоновой кости. Городские огни врывались периодическими вспышками в салон автомобиля, и на узком прямом платье черного шелка появлялись и гасли мимолетные блики.

Ева сидела, чуть откинувшись назад, и Ришар не мог видеть ее лица, освещенного лишь красноватыми отблесками сигареты.

Они все-таки не опоздали на этот прием, устроенный в собственном саду неким дельцом, пожелавшим заявить о своем существовании и привлечь внимание местной аристократии. Ева и Ришар прохаживались под руку среди гостей. Оркестр, расположившийся в парке, наигрывал нежные мелодии. Живописные группы собирались у столов с угощением, расставленных вдоль аллей.

Они не смогли избежать внимания пары-тройки назойливых особ, неизбежных на подобном светском мероприятии, и вынуждены были выпить несколько бокалов шампанского, поддержав тост в честь хозяина дома. Лафарг встретил кое-кого из коллег, и среди них даже одного члена совета, который выразил восхищение его статьей в последнем номере «Журнала практикующего врача». В какой-то момент беседы он даже пообещал принять участие в конференции по проблемам реконструктивной хирургии молочных желез. Позже он проклинал себя за то, что попался в примитивную ловушку, в то время как ничто не мешало ему ответить на поступившее предложение вежливым отказом.

Ева держалась в стороне и, казалось, грезила. Она наслаждалась вожделеющими взглядами, которые кое-кто из присутствующих осмеливался бросить на нее, и отвечала на них едва заметной гримасой презрения.

В какой-то момент она покинула Ришара и подошла к оркестрантам, попросив их сыграть «The Man I Love». Когда раздались первые музыкальные фразы, нежные и томные, она вновь уже была возле Лафарга. Когда лицо врача исказила гримаса боли, на ее собственных губах заиграла насмешливая улыбка. Он осторожно взял ее за талию, чтобы увлечь в сторону. Но в это мгновение саксофонист начал свое жалобное соло, и Ришару пришлось сдержаться, чтобы не отхлестать спутницу по щекам.

Наконец, около полуночи распрощавшись с хозяином, они отправились обратно на виллу в Везине. Ришар проводил Еву до самой комнаты. Сидя на софе, он смотрел, как она раздевается, сначала машинально, затем нарочито-медленно, расположившись прямо напротив и глядя на него с нескрываемой иронией.

Положив ладони на бедра, широко расставив ноги, она выпрямилась перед ним, так что темный треугольник лобка оказался прямо перед его лицом. Ришар пожал плечами и поднялся, чтобы взять стоявшую на книжной полке перламутровую шкатулку. Ева вытянулась на покрывале, расстеленном прямо на голом полу. Он сел рядом с ней по-турецки, открыл шкатулку и достал оттуда длинную трубку, а еще серебряную бумагу с маленькими маслянистыми шариками.

Он осторожно набил трубку, разжег ее спичкой и протянул Еве. Она сделала несколько глубоких вдохов. По комнате разлился душный аромат. Свернувшись калачиком, она курила, не отрывая взгляда от Ришара. Довольно скоро взгляд ее помутился и глаза остекленели… Ришар уже набивал следующую трубку.

Через час он оставил ее и ушел, не забыв тщательно запереть на два оборота все три дверных замка квартиры. Вернувшись в собственную комнату, он разделся и долго рассматривал в зеркале свое серое отражение. Он улыбнулся своему изображению, седым волосам, многочисленным глубоким морщинам, избороздившим лицо. Он протянул прямо перед собой раскрытые ладони, закрыл глаза и изобразил жестом, будто разрывает какой-то невидимый предмет. Улегшись в постель, он много часов подряд ворочался, пока наконец не заснул уже под утро.

У Лины, служанки, был выходной, и в это воскресенье завтрак готовил Роже. Он долго стучал в дверь спальни Ришара, пока тот наконец не отозвался.

Ришар с аппетитом позавтракал, откусывая крупные куски свежего круассана. Настроение у него было радостное, почти игривое. Он натянул джинсы, легкую рубашку, мокасины и пошел прогуляться по парку.

По поверхности пруда плавали лебеди. Они как раз приблизились к берегу, когда из-за кустов сирени показался Лафарг. По обыкновению, он бросил им горсть хлебных крошек, и, подманив таким образом, присел на корточки и покормил их с ладони.

Затем он гулял по парку; цветочные клумбы выделялись яркими пятнами на зеленом пространстве свежеподстриженного газона. Он направился к бассейну, водоем метров в двадцать длиной был устроен в глубине парка. Улица и соседние дома были скрыты от посторонних глаз довольно высокой стеной, полностью закрывающей владения.

Он закурил сигарету (табак он предпочитал светлый), выпустив кольцо табачного дыма, рассмеялся и направился обратно к дому. В буфетной Роже уже поставил на стол поднос с завтраком для Евы. Оказавшись в гостиной, Ришар нажал кнопку домофона и во все легкие выкрикнул: «ЗАВТРАК! ВСТАВАЙ!»

Затем поднялся на второй этаж.

Отперев многочисленные засовы, он прошел в спальню; Ева все еще спала в большой кровати с балдахином. Ее бледное лицо было с трудом различимо на простынях, а каштановые волосы, густые и вьющиеся, выделялись темным пятном на светло-сиреневой атласной наволочке.

Лафарг присел на край постели, поставил перед Евой поднос. Она едва притронулась к стакану с апельсиновым соком и надкусила гренок, политый медом.

— Сегодня двадцать седьмое, — начал Ришар. — Это последнее воскресенье месяца. Вы не забыли?

Не глядя на Ришара, Ева слабо кивнула. Глаза ее были пусты.

— Ну что ж, — произнес он, — выходим через сорок пять минут.

И покинул квартиру. Вновь оказавшись в гостиной, он приблизился к домофону и прокричал:

— Я сказал, через сорок пять минут, понятно?

Ева сжалась, заслышав голос, многократно усиленный колонками.

«Мерседес» ехал три часа по автостраде, прежде чем свернуть на извилистую дорогу местного значения. Нормандская деревня впала в оцепенение под лучами палящего летнего солнца. Ришар выпил содовой и предложил освежиться Еве, которая дремала, прикрыв глаза. От протянутого стакана она отказалась. Он закрыл дверцу маленького холодильника.

Роже вел быстро, но при этом достаточно осторожно. Вскоре он припарковал «мерседес» у входа в какой-то замок на краю небольшой деревушки. Островок очень густого леса примыкал вплотную к имению, крайние постройки которого, огражденные решеткой, располагались рядом с первыми деревенскими домами. Несколько человек на крыльце наслаждались солнечным теплом. Меж ними сновали женщины в белых халатах, держа в руках подносы с разноцветными пластиковыми стаканчиками.

Ришар и Ева поднялись по ступеням лестницы, ведущей к парадному входу, затем направились к окошку регистратуры, за которым восседала величественная дама. Она улыбнулась Лафаргу, пожала руку Еве и по внутренней связи вызвала санитара. Следуя за ним, Ева и Ришар поднялись в лифте на четвертый этаж. Прямой коридор открывал длинную перспективу, несколько десятков ниш, в которых виднелись двери с прямоугольными окошечками из полупрозрачного пластика. Санитар, не говоря ни слова, открыл седьмую дверь по коридору налево от лифта.

Посторонившись, он пропустил посетителей.

На кровати сидела женщина, женщина очень молодая, несмотря на морщины и сгорбленные плечи. Она являла собой невыносимо тягостное зрелище преждевременной старости, прорезавшей глубокие борозды на ее еще детском лице. Всклокоченные нечесаные волосы сбились в клубок, из которого торчали беспорядочные пряди. Вылезшие из орбит глаза бессмысленно вращались. Кожа была покрыта черными струпьями. Нижняя губа спазматически вздрагивала, а тело медленно раскачивалось, взад-вперед, взад-вперед, размеренно, как стрелка метронома. На ней была лишь прямая рубашка из синего полотна, без карманов. Ноги в шлепанцах с помпонами безжизненно болтались, как у тряпичной куклы.

Казалось, она даже не заметила, что в комнату кто-то вошел. Ришар сел рядом на кровать и, взяв за подбородок, повернул ее лицо к себе. Женщина не противилась, но ни в выражении ее лица, ни в жестах не было даже намека на то, что она хоть что-то чувствует, что испытывает какие-либо эмоции.

Ришар положил ей руку на плечо и привлек к себе. Покачивание прекратилось. Ева, стоя рядом с ними, разглядывала пейзаж за окном, забранным массивной решеткой.

— Вивиана, — прошептал Ришар, — Вивиана, милая моя…

Внезапно он вскочил, схватил Еву за руку. Он заставил ее повернуться к Вивиане, которая вновь стала раскачиваться, устремив куда-то в угол застывший взгляд.

— Дай ей… — велел он, задыхаясь.

Ева открыла сумочку и достала коробку шоколадных конфет. Она наклонилась к кровати и протянула коробку Вивиане.

Та резко схватила ее, мгновенно разорвала крышку и, давясь, стала жадно поедать конфеты одну за другой, пока не прикончила все. Ришар, оторопев, смотрел на нее.

— Ну хватит, — выдохнула Ева.

Она легонько подтолкнула Ришара к двери. Санитар ждал в коридоре; он тщательно запер дверь, в то время как Ева и Ришар направлялись к лифту.

Перед уходом они вновь подошли к окошку, и Ришар обменялся парой фраз с регистраторшей. Затем Ева сделала знак шоферу, который, прислонившись к «мерседесу», читал спортивную газету. Ришар и Ева заняли места на заднем сиденье, и автомобиль покатил в обратный путь: сначала по департаментской дороге, затем выехал на автостраду, пересек границы парижского округа и, наконец, добрался до Везине.

Ришар запер Еву в ее квартирке на втором этаже и отпустил прислугу до следующего утра. Сам он устроился в гостиной и перекусил, довольствуясь холодными закусками, которые Лина оставила ему перед уходом. Было около пяти часов, когда он сел за руль «мерседеса» и направился в Париж.

Он припарковался возле площади Согласия и вошел в здание на улице Годо-де-Моруа. Со связкой ключей в руке он быстрым шагом поднялся на четвертый этаж, открыл дверь просторной однокомнатной квартиры. Большую часть комнаты занимала стоявшая в центре круглая кровать, застланная сиреневым атласным покрывалом, на стенах были развешаны гравюры эротического содержания.

На ночном столике возле кровати стоял телефонный аппарат с автоответчиком. Ришар включил кассету и прослушал звонки. За два последних дня их оказалось три. Хриплые, задыхающиеся голоса: трое мужчин оставили сообщения для Евы. Он записал время предполагаемых свиданий. Покинув квартиру, быстро спустился на улицу и сел в машину. Возвратившись в Везине, тут же направился к домофону и слащавым голосом позвал молодую женщину:

— Ева, ты меня слышишь? Трое! Сегодня вечером!

Он поднялся на второй этаж.

Ева сидела в будуаре и писала акварель. Ясный, безмятежный пейзаж, залитая светом опушка и, в центре картинки, нарисованное углем лицо Вивианы. Ришар появился, громко смеясь, схватил с туалетного столика флакончик красного лака для ногтей и вылил содержимое на акварель.

— А вы все такая же! — прошипел он.

Ева поднялась и стала методично складывать кисти, краски, мольберт. Ришар привлек ее к себе так, что их лица почти соприкасались, и прошептал:

— Я от всего сердца благодарю вас за то послушание, с которым вы соблаговолили уступить моему желанию.

Черты лица Евы исказились; из ее глотки вырвался долгий стон, глухой и хриплый. Во взгляде промелькнули сполохи гнева.

— Отвали от меня, сводник вонючий!

— А! Забавно! Уверяю вас, в такие минуты гнева вы просто очаровательны.

Ева освободилась наконец из его объятий. Она привела в порядок волосы, поправила одежду.

— Ладно, — произнесла она, — сегодня вечером? Вы правда этого хотите? Когда едем?

— Да… прямо сейчас!

Во время пути они не обменялись ни единым словом. По-прежнему молча они поднялись в квартиру на улице Годо-де-Моруа.

— Приготовьтесь, они скоро появятся, — приказал Лафарг.

Ева открыла дверцы встроенного шкафа и стала раздеваться. Она аккуратно сложила свою одежду, затем натянула на себя ажурные чулки, черную кожаную юбку и высокие сапоги. Наконец накрасила лицо — белая пудра, кроваво-красные губы — и уселась на кровать.

Ришар вышел из квартиры и вошел в другую, примыкающую к первой. На одной из стен не покрытое амальгамой зеркало позволяло тайно наблюдать за тем, что происходило в комнате, где находилась Ева.

Первый клиент, одышливый коммерсант лет шестидесяти, с красным апоплексическим лицом, появился где-то через полчаса. Следующий — только около девяти вечера, провинциальный фармацевт, который регулярно наведывался к Еве и довольствовался тем, что смотрел, как она, голая, прохаживается перед ним в узком пространстве комнаты. И наконец, третий, которого Ева заставила подождать, после того как он, задыхаясь от волнения, по телефону попросил разрешения приехать. Это был молодой человек из хорошей семьи, с подавленными сексуальными наклонностями, который возбуждался, мастурбируя при ходьбе, хрипло ругаясь сквозь зубы, а Ева должна была сопровождать его при перемещениях, держа за РУКУ…

По ту сторону зеркала Ришар ликовал при виде этого зрелища, смеясь в тишине, раскачиваясь в кресле-качалке, аплодируя всякий раз, когда на лице молодой женщины появлялась гримаса отвращения.

Когда все было закончено, он присоединился к ней. Она уже скинула свою кожаную одежду и вновь облачилась в костюм строгого покроя.

— Это было потрясающе! Вы само совершенство… Прекрасная и терпеливая! Идемте, — бормотал Ришар.

Он взял ее под руку и повел ужинать в славянский ресторан. Он щедро осыпал купюрами музыкантов цыганского оркестра, облепивших их столик, — теми самыми купюрами, что собрал на ночном столике, куда их положили клиенты Евы в оплату за оказанные услуги.

Алекс Барни лежал на складной металлической кровати в комнате в мансарде. Он ничего не делал, просто ждал. Стрекот цикад, наполнявший пустошь, казался назойливым шумом. В окне Алекс видел двурогие силуэты оливковых деревьев, скорчившихся в ночи, застывших в несуразных позах; рукавом рубашки он вытер лоб, по которому струился едкий пот.

Голая лампочка, подвешенная на шнуре, привлекала полчища комаров; каждые четверть часа Алекса охватывал приступ гнева, и он опрыскивал насекомых облачком из пульверизатора. На бетонном полу виднелся целый ореол черных раздавленных трупиков, с крошечными красными точками.

Алекс с трудом поднялся и, заметно прихрамывая, опираясь на палку, вышел из комнаты и направился в кухню этого домика, затерянного среди полей, где-то между городками Кань и Грасс.

Холодильник был битком набит съестными припасами. Алекс взял банку пива, вскрыл и стал пить. Прикончив ее, он громко рыгнул, взял другую банку и вышел из домика. Вдалеке, чуть ниже холмов, топорщившихся оливковыми деревьями, в лунном свете виднелось море, сверкавшие под чистым, без единого облачка, небом.

Алекс осторожно, прислушиваясь к своим ощущениям, сделал несколько шагов. Стреляющая боль разламывала бедро. Повязка сильно сжимала плоть. Вот уже два дня гноя не было, но рана все не затягивалась. Пуля прошла через мышечные ткани, чудом не задев бедренную артерию и кость.

Алекс одной рукой оперся о ствол оливкового дерева и помочился, опрыскивая струей цепочку муравьев, волочивших по земле целый пучок былинок.

Он вновь принялся пить, припав ртом к банке, прополоскал горло пеной, сплюнул. Он присел на скамейку на веранде, вздохнул. Из кармана штанов вытащил пачку сигарет «Голуаз». Пиво пролилось на футболку, и так уже засаленную и пыльную. Сквозь ткань он потрогал живот, сжав большим и указательным пальцами складку кожи. Он толстел. Вот уже три недели невольного безделья, когда делать ему было совершенно нечего — только есть и спать, — он толстел.

Он расправил башмаком газетный лист двухнедельной давности. Из-под каблука показалась фотография человека, напечатанная на первой странице. Его собственное лицо. Текст под изображением был набран жирным шрифтом, из которого выпирали еще более крупные заглавные буквы: его имя. Алекс Барни.

Другая фотография, поменьше: мужчина положил руку на плечо женщины, держащей ребенка. Алекс прочистил горло и плюнул на газету. Слюна, к которой примешались крошки табака, попала прямо на лицо ребенка. Алекс набрал слюны еще, плюнул и на этот раз не промахнулся, попал точно в цель, в лицо полицейского, который улыбался своей семье. Сегодня этот полицейский был мертв.

Остаток пива он тоже вылил на газету, буквы расплылись, очертания лиц тоже, бумага набухла. Он погрузился в созерцание дорожки, которую оставляла жидкость, изливавшаяся, капля за каплей, на страницу. Затем, топая ногами, он разорвал газету.

На него опять накатила волна ярости. В глазах защипало, но слезы так и не выступили, рыдания, поднявшиеся было из горла, не вырвались наружу и не принесли ему облегчения. Он потрогал бинт повязки, разгладил складку, стянул повязку покрепче, переколов английскую булавку.

Положив руки на колени ладонями вниз, он долго сидел так, уставившись в ночь. Вначале, в первые дни, когда он только поселился в домике, одиночество едва не свело его с ума. Из-за воспалившейся раны поднялась температура, в ушах гудело, и ко всем этим неприятным ощущениям примешивался еще и назойливый стрекот цикад. Он внимательным взглядом обводил пустошь, и порой ему казалось, что какой-нибудь ствол сдвигается с места; ночные шумы тревожили его. Он не выпускал из руки револьвер, а когда ложился спать, клал его себе на живот. Он всерьез стал опасаться, что сходит с ума.

Сумка, набитая купюрами, лежала возле ножки кровати. Ночами он свешивал руку под железную стойку, погружал пальцы в кипу бумажек, перебирал их, щупал, наслаждался прикосновением.

Порой случались мгновения настоящей эйфории, он не мог сдержать приступ смеха, уверяя себя, что в конечном итоге ничего плохого с ним произойти не может. Его не найдут. Здесь он в полной безопасности. Никаких домов по соседству, во всяком случае, на расстоянии километра. Какие-то голландские или английские туристы, которые купили несколько полуразрушенных домишек и проводили здесь отпуска. Иногда появлялись стада хиппи. Еще какой-то гончар… Их опасаться нечего. В течение дня он несколько раз брал в руки бинокль и рассматривал дорогу и окрестности. Туристы совершали долгие пешие прогулки, собирали цветы. Детишки были на удивление светловолосыми, две маленькие девочки, мальчик постарше. Их мать принимала солнечные ванны, лежа обнаженной на плоской крыше домика. Алекс наблюдал за ней, держа руку между ног, сжимая кулак и ругаясь.

Он вернулся на кухню, чтобы приготовить себе омлет. Он съел его прямо со сковородки, подобрав сочные остатки кусочком хлеба. Потом он стал метать стрелки, но ему быстро надоело ходить после каждого броска туда-обратно и подбирать упавшие. Еще у него имелся электрический бильярд, который в начале его пребывания здесь еще работал, но вот уже целую неделю, как сломался.

Он включил телевизор. Какое-то время он колебался, на чем остановиться: по Третьему каналу шел какой-то вестерн, а по Первому каналу показывали эстрадный концерт. В вестерне рассказывалась история некоего бродяги, наводившего ужас на всю деревню, который стал судьей. Это был совершенно ненормальный тип, он прогуливался в компании медведя и как-то странно держал голову, она была чуть свернута набок: бандит-судья выжил после повешения… Алекс выключил звук.

Настоящего судью в красной мантии и чем-то вроде воротника из белого меха он однажды видел. Это было во Дворце правосудия в Париже. Винсент как-то привел его туда, чтобы присутствовать на судебном заседании. Он был малость ненормальным, этот Винсент, единственный приятель его, Алекса.

Теперь Алекс попал в изрядную переделку. В такой ситуации, думал он, Винсент знал бы, что делать… Как выбраться из этой дыры, чтобы при этом не попасть в руки полиции, как сбыть купюры, номера которых, конечно же, переписаны, как перебраться куда-нибудь за границу, как устроиться и сделать так, чтобы тебя поскорее забыли. Винсент говорил и по-английски, и по-испански…

Но самое главное, Винсент никогда бы не позволил себе так глупо вляпаться! Он предусмотрел бы и полицейского, и камеру слежения, вмонтированную в потолок, которая сняла все подвиги Алекса. И какие подвиги! С криками и руганью ворвался в отделение банка, наставил револьвер на кассира…

Винсент догадался бы заранее пересчитать клиентов, приходящих обычно по понедельникам, учел бы появление этого копа, у которого всегда в этот день был выходной и в десять утра тот обычно являлся снять наличные, прежде чем отправиться за покупками в ближайший супермаркет. Винсент непременно надел бы маску, выстрелил в камеру… У Алекса была маска, но коп сорвал ее. Уж Винсент не стал бы дожидаться и сразу бы вырубил этого типа, решившего поиграть в героя. Пока не подох…

Но Алекс — оцепеневший от ужаса какую-то частичку мгновения, долю секунды перед тем, как принять решение: стрелять немедленно! — именно Алекс позволил застать себя врасплох, Алекс получил пулю в бедро, Алекс выполз наружу, оставляя за собой кровавый след, с сумкой, набитой деньгами; нет, и в самом деле Винсент выкрутился бы гораздо лучше!

Но Винсента больше не было. Никто не знал, где он прячется. Может быть, он умер? Во всяком случае, его отсутствие имело катастрофические последствия.

И все-таки Алекс научился жить заново. После исчезновения Винсента он обзавелся новыми друзьями, которые снабдили его фальшивыми документами и предоставили убежище в этом домике, затерянном в провансальской пустоши. За четыре года, прошедшие после того, как пропал Винсент, Алекс сильно изменился. Ферма его отца, трактор, коровы — все это было теперь очень далеко. Он стал вышибалой в одном ночном клубе в Мо. Порой субботними вечерами его мускулистые лапы устраивали настоящий разгром, расшвыривая пьяных и буйных клиентов. Алекс как следует приоделся, на руке у него блестело солидное кольцо, он купил машину. Почти приличный господин!

И коль скоро ему приходилось драться ради выгоды других, в какой-то момент он спросил себя, почему бы, в конце концов, ему не подраться ради собственной выгоды, это будет не так-то плохо. И он дрался, дрался, дрался. Поздними вечерами в Париже, при выходе из ночных заведений, ресторанов… Это была настоящая жатва: более или менее туго набитые бумажники, кредитные карты, такие удобные, чтобы оплачивать счета за пополнение гардероба, ставшего к тому времени вполне представительным.

Наконец Алексу надоело рисковать ради, в общем-то, не такой уж и внушительной прибыли. За один-единственный раз, в банке, если хорошенько постараться, можно было бы до конца своих дней избавить себя от необходимости драться.

Он сидел, вяло развалившись в кресле, тупо уставившись в уже пустой экран телевизора. Вдоль плинтуса, попискивая, пробежала мышка, едва не задев его. Резким движением он выбросил вперед руку с раскрытой ладонью, и пальцы его сомкнулись на маленьком мохнатом тельце. Он чувствовал, как испуганно бьется крошечное сердце. Он вспомнил поля детства, колеса тракторов, распугивающие крыс, птиц, прятавшихся в живой изгороди.

Он приблизил мышь к своему лицу и медленно стал сжимать кулак. Его ногти понзились в шелковистую шерстку. Писк стал пронзительнее. Вновь перед его глазами возникла газетная страница, жирные буквы, его собственная фотография, обрамленная колонками журналистской болтовни.

Он поднялся с кресла, вышел на порог и, размахнувшись, изо всех сил швырнул мышь далеко в темноту.

Этим утром в понедельник Ришар Лафарг поднялся рано. День предстоял насыщенный. Встав с постели, он несколько раз переплыл бассейн, потом позавтракал, сидя в парке, наслаждаясь утренним солнцем, пробегая рассеянным взглядом заголовки сегодняшних газет.

За рулем «мерседеса» его уже поджидал Роже. Перед отъездом Ришар пошел поприветствовать Еву, которая еще спала. Он легонько похлопал ее по щеке, чтобы разбудить. Ошеломленная, она вскочила рывком. Одеяло соскользнуло, и Ришар полюбовался изящным изгибом ее груди. Кончиком указательного пальца он потрогал ее, чуть приподняв кожу возле самого соска.

Она не могла удержать смех, взяла его руку и направила ее вниз по своему животу. Ришар торопливо отдернул руку. Он поднялся и вышел из комнаты. На пороге обернулся. Ева полностью сбросила одеяло и протягивала к нему руки. Теперь настала его очередь рассмеяться.

Кретин, — прошипела она сквозь зубы, — ты же подыхаешь от похоти!

Он пожал плечами, повернулся и вышел.

Полчаса спустя он уже был в клинике, в самом центре Парижа. Он руководил отделением пластической хирургии, имевшим международную известность. Но там он проводил лишь утренние часы, вторая половина дня была посвящена его собственной клинике в Булони.

Он закрылся в своем кабинете, чтобы внимательно изучить материалы, касающиеся назначенной на сегодня операции. Ассистенты уже с нетерпением дожидались его. Обдумав все без спешки, он переоделся в стерильный комплект и вошел в операционный блок.

Зал поднимался вверх наподобие амфитеатра, отделенного от хирургического блока стеклянной перегородкой. Зрителей, врачей и студентов, собралось довольно много; все внимательно слушали, как Лафарг голосом, деформированным микрофоном, излагает данный случай.

— Итак, на лбу и на щеках мы имеем обширные коллоидные рубцы: перед нами ожог в результате взрыва химического реактива. Свод носа практически отсутствует, веки разрушены. Следовательно, мы наблюдаем здесь типичные показания для лечения цилиндрическими лоскутами… Для операции мы используем кожу с предплечий и живота…

С помощью скальпеля Лафарг уже делал широкие прямоугольные надрезы на животе пациента. Сверху, над операционным столом к стеклу прилипли лица зрителей. Час спустя он уже смог продемонстрировать первый результат: лоскуты кожи, сшитые в виде цилиндров, с предплечий и живота оперируемого переносились на его лицо, обезображенное ожогами. Двойной слой и особый метод закрепления должны были позволить восстановить поврежденный лицевой покров.

Пациента уже унесли. Сняв маску, Лафарг завершил пояснения:

— В данном случае операционный план был обусловлен очередностью неотложных мер. Само собой разумеется, что этот вид хирургического вмешательства должен быть повторен многократно, прежде чем будет получен сколько-нибудь удовлетворительный результат.

Поблагодарив аудиторию за внимание, он покинул операционный блок. Уже перевалило за полдень. Лафарг направился к ближайшему ресторану; по пути ему попался парфюмерный магазин. Он вошел купить флакончик духов для Евы, который предполагал преподнести ей этим же вечером.

После обеда Роже отвез его в Булонь. Консультации начинались в два часа. Лафарг принимал пациентов быстро: молоденькая мамаша привела сына, у которого была врожденная «заячья губа», потом перед ним прошло множество носов — понедельник был днем носов: сломанные носы, слишком большие носы, кривые носы… Лафарг ощупывал носовые перегородки и мял хрящи, показывал фотографии «до» и «после». Среди пациентов преобладали женщины.

Когда консультации были закончены, он еще некоторое время поработал один, полистал последние американские журналы. Роже заехал за ним в шесть вечера.

По возвращении в Везине он постучал в дверь Евиной комнаты, отодвинул засов. Она сидела за пианино, полностью обнаженная, играла сонату, делая вид, что не замечает присутствия Ришара. Она демонстративно сидела на табурете спиной к нему. Ее черные волнистые волосы падали прядями на плечи; ударяя по клавишам, она качала головой. Он с восхищением смотрел на ее спину, сильную и мускулистую, ямочки на пояснице, ягодицы…

Внезапно она оборвала сонату, легкую и приторную, и начала играть первые такты мелодии, которую Ришар ненавидел. Чуть хрипловатым голосом она напевала, особенно напирая на низкие звуки. «Some day, he'll come along, The Man I Love…» Она взяла диссонирующий аккорд, прервав игру, и движением бедер крутанула вращающийся табурет. Теперь она сидела лицом к Ришару, раздвинув ноги, в вызывающе-непристойной позе.

В течение нескольких секунд он не мог отвести глаз от темного треугольника на лобке. Она нахмурила брови и медленно стала еще шире раздвигать ноги, затем засунула палец во влагалище и застонала, кривя губы.

— Хватит! — крикнул он.

Неловким жестом он протянул ей флакон духов, купленный утром. Она насмешливо взглянула на подарок, но в руки брать не стала. Он поставил коробочку на пианино и бросил ей пеньюар, велев прикрыться.

Она рывком поднялась и, не прекращая улыбаться, приблизилась вплотную к нему, скинув пеньюар на пол. Обвив руки вокруг его шеи, она потерлась грудью о грудь Ришара. Чтобы освободиться от Евы, ему пришлось скрутить ей запястья.

— Готовьтесь! — приказал он. — День был великолепный. Мы поедем развлечься.

— Мне одеться шлюхой?

Он набросился на нее и руками сильно сдавил шею, удерживая ее на расстоянии. Он повторил приказ. Она задыхалась от боли, так что он вынужден был ослабить хватку.

— Простите меня, — пробормотал он. — Прошу вас, одевайтесь.

Он, взволнованный, спустился на первый этаж. Чтобы успокоиться, стал просматривать почту. Необходимость углубляться в скучные материальные и хозяйственные проблемы вызывала в нем раздражение, но с тех пор, как в доме поселилась Ева, он вынужден был уволить особу, которая прежде занималась мелкими секретарскими обязанностями. Он был еще погружен в этот нескончаемый ворох бумаг, когда в гостиной появилась Ева.

Она была ослепительно хороша в черном парчовом платье, сильно декольтированном; ее шею украшало жемчужное колье. Она наклонилась к нему, и он узнал запах духов, которые только что ей преподнес.

Она улыбнулась ему и взяла за руку. Он сел за руль «мерседеса»; прошло несколько минут, прежде чем они въехали в лес Сен-Жермен, где этим вечером было много гуляющих, привлеченных теплой и спокойной погодой.

Она шла рядом, склонив голову ему на плечо. Сначала они молчали, затем он рассказал ей про утреннюю операцию.

— Ты мне осточертел, — ласково пропела она.

Он замолчал, слегка раздосадованный ее реакцией. Она взяла его руку и, чем-то явно заинтересовавшись, стала разглядывать. Потом ей захотелось присесть на скамейку.

— Ришар?

Казалось, он витал где-то далеко, ей пришлось окликнуть его снова. Он обернулся к ней.

— Очень хочется увидеть море… Давно уже. Мне так нравилось плавать, ты же знаешь. Один день, всего на один-единственный день увидеть море. Потом я буду делать все, что ты хочешь…

Он пожал плечами, объяснил, что проблема совсем не в этом.

— Я обещаю, что не сбегу…

— Ваши обещания ровным счетом ничего не стоят! К тому же вы и так делаете все, что я хочу!

Явно раздраженный, он попросил ее замолчать. Они прошли еще немного, пока не добрались до воды. Какие-то молодые люди занимались серфингом на Сене.

Вдруг она воскликнула: «Есть хочу!» и дождалась ответа Ришара, который предложил ей поужинать в одном ресторанчике, совсем рядом.

Они устроились за столиком под навесом, официант подошел взять заказ. Она ела с аппетитом, в то время как он почти ни к чему так и не притронулся. Она раздраженно пыталась добраться до хвоста лангуста, и поскольку ей удавалось справиться с этим с большим трудом, на лице появилась гримаса обиженного ребенка. Он не смог удержаться от смеха. Она тоже засмеялась, и лицо Ришара застыло. Боже, подумал он, в какие-то мгновения она кажется почти счастливой! Это невероятно, несправедливо!

Она, похоже, поняла, почему настроение Лафарга изменилось, и, сделав ему знак склониться поближе, прошептала на ухо:

— Ришар, слушай. Официант, ну вон там, с самого начала ужина просто пожирает меня глазами. Можно было бы устроить попозже…

— Замолчите!

— Ну а что такого? Я иду в туалет, назначаю ему свидание, и потом мы встречаемся в кустах.

Он отшатнулся от нее, и она продолжала шептать уже громче, посмеиваясь:

— Ты что, не хочешь? Ты спрячешься и сможешь за всем наблюдать, я сделаю так, чтобы мы оказались поближе к тебе. Ну посмотри, он просто слюни пускает от желания…

Затянувшись сигаретой, он выпустил дым прямо ей в лицо. Но она все не прекращала говорить:

— Что, нет? В самом деле? Я могу быстренько, просто платье задрать, ты же любил так, вначале.

«Вначале» и вправду Ришар любил привозить Еву в Булонский или Венсенский лес и заставлял ее отдаваться ночным прохожим, наблюдая за ее унижением, спрятавшись поблизости в зарослях. Потом, из страха перед полицейской облавой, которая стала бы для него катастрофой, он снял студию на улице Годо-де-Моруа. С тех пор он заставлял Еву заниматься проституцией регулярно, раза два или три в месяц. Этого было достаточно, чтобы на какое-то время усмирить его ненависть.

— Сегодня, — сказал он, — вы определенно решили быть несносной… Вы почти внушаете мне жалость!

— Я тебе не верю!

Она провоцирует меня, подумал он, она хочет, чтобы я решил, будто она вполне комфортно себя чувствует в этой грязи, в которой я заставляю ее существовать, она хочет, чтобы я поверил, что она находит удовольствие в своем унижении…

Она между тем продолжала игру, позволяя себе время от времени быстрый кокетливый взгляд в сторону официанта, который краснел до ушей.

— Хватит, пошли отсюда! Это уже начинает надоедать. Если вы так хотите мне «доставить удовольствие», завтра вечером я могу организовать вам парочку свиданий или, может, попрошу вас прогуляться по панели.

Ева улыбнулась и взяла его за руку, чтобы скрыть смятение; он-то знал, как тягостны были для нее все эти объятия по установленному тарифу и как она страдала каждый раз, когда он заставлял ее продавать себя: иногда в студии, когда он наблюдал за ней в такие моменты сквозь зеркало без амальгамы, он видел, что глаза ее полны слез, а черты лица искажены затаенной болью. И он ликовал при виде этих страданий, которые были его единственным утешением.

Они вернулись на виллу Везине. Она побежала в парк, быстро разделась и погрузилась в бассейн, крича от радости. Она плескалась в воде, вдохнув воздух и задержав дыхание, погружалась на глубину.

Когда она вышла из бассейна, он укутал ее в большую махровую простыню и стал крепко растирать. Она покорно стояла, глядя на звезды. Потом он проводил ее до самых дверей квартиры, и, как всегда по вечерам, она растянулась на циновке. Он приготовил трубку, набив ее шариками опиума, и протянул ей наркотик.

— Ришар, — прошептала она, — ты и вправду самая большая сволочь на свете…

Он проследил, чтобы она получила свою ежедневную дозу. Ему не было необходимости ее уговаривать и заставлять, она уже давно и сама стала чувствовать потребность…

Алекс наконец оставил в покое свой пазл. Он вышел в сад и принялся вырезать из куска дерева, это был корень оливы. Нож легко входил в сухую древесину, высвобождая постепенно, слой за слоем, нескладную фигурку, которая вырисовывалась все отчетливее, становясь похожей на очертания женского тела. Алекс надел соломенную шляпу с большими полями, чтобы защититься от солнца. С банкой пива в руке он забывал о своей ране, поглощенный этой кропотливой работой. Впервые за долгое время Алекс чувствовал, что напряжение наконец отпустило его.

Телефонный звонок заставил его резко подскочить. Он едва не порезался о кончик своего ножа, уронил оливковый корень и прислушался, оцепенев от ужаса. Звонок не умолкал. Не веря собственным ушам, Алекс подбежал к домику и остановился, не решаясь поднять телефонную трубку: кто мог знать, что он здесь?

Он сжал в руке револьвер, тот самый кольт, который взял у полицейского после того, как прикончил его. Это оружие было более совершенным, чем то, каким он обладал до сих пор… Дрожащими руками он снял трубку. Может быть, это какой-нибудь местный коммерсант, служащий телефонного узла, что-нибудь совершено безобидное, или, еще лучше, просто ошиблись номером? После долгих колебаний он все-таки поднял трубку и сразу же узнал голос. Это был экс-легионер, у которого он какое-то время отсиживался после нападения на отделение банка «Креди Агриколь». В обмен на кругленькую сумму этот тип пытался даже заняться лечением Алекса. Вытаскивать пулю было не нужно, к счастью, она, пройдя четырехглавую мышцу бедра, вышла сама. Он снабжал раненого антибиотиками и перевязочным материалом. Он даже на скорую руку наложил шов: Алексу было очень больно, но бывший легионер уверил, что опыт позволяет ему обойтись без услуг профессионального врача. Тем более что у Алекса, разыскиваемого полицией, и выбора-то не было: о надлежащей консультации в каком-нибудь официальном медицинском учреждении не могло быть и речи.

Разговор был кратким: хозяин этой хижины только что вляпался в какую-то темную историю с проституцией, и положенный в таких случаях обыск мог начаться если и не с минуты на минуту, то, во всяком случае, очень скоро. Алексу нужно было срочно убираться.

Он сказал, что принял все к сведению, и поблагодарил за звонок. Собеседник повесил трубку. Алекс обернулся с кольтом в руке. Он клокотал от бешенства. Все начинается сначала: бегство, облавы, страх перед тюрьмой, волосы, встающие дыбом, стоит ему заметить форменную фуражку.

Он наскоро побросал в рюкзак вещи, проверил деньги в сумке. Затем оделся, причем взял не собственную одежду, а полотняный костюм, найденный в шкафу. Он был ему немного великоват, но какое это имело значение? Под тканью повязка на бедре сбилась в комок. Хорошенько побрившись перед дорогой, он зашвырнул сумку в багажник машины. Несколько смен белья, туалетные принадлежности. Судя по всему, описание его машины вряд ли фигурировало в полицейском досье. Это был «ситроен», взятый напрокат на месяц приятелем-легионером, который уверил, что с этой стороны все в полном порядке.

Спрятав кольт в «бардачок», Алекс тронулся с места, оставив ворота решетки, окружающей домик, широко открытыми. По дороге навстречу ему попалось семейство голландцев, возвращавшееся с пляжа.

По автотрассе сновали машины туристов, и жандармы, сидевшие в засаде в придорожных кустах, выслеживали потенциальных нарушителей.

По лицу Алекса катились крупные капли пота. Его фальшивые документы не выдержат сколько-нибудь серьезной проверки, поскольку фотография была размещена во всех полицейских бюллетенях и в картотеке разыскиваемых.

Ему следовало немедленно вернуться в Париж. Там проще найти другое укрытие и переждать, пока полицейские угомонятся и его рана полностью закроется. Затем нужно будет найти способ скрыться из страны так, чтобы не сцапали на границе. Скрыться — и дальше куда? Алекс пока не знал… Он вспомнил разговоры, которые ему порой удавалось подслушать во время встреч с так называемыми «друзьями». Латинская Америка, вот, кажется, вполне надежное место. Но следовало опасаться всех и каждого. Его деньги могли ввести в искушение многих: ослабленный, раненый, перепуганный, ввязавшийся в авантюру, которая явно была ему не по силам, он смутно предчувствовал, что будущее могло быть не таким уж и безоблачным.

Он приходил в ужас от одной лишь мысли о тюрьме. Тот день, когда Винсент затащил его во Дворец правосудия, чтобы они поприсутствовали на заседании с участием присяжных, оставил самые тягостные воспоминания, которые беспощадно преследовали его: при объявлении вердикта подсудимый выпрямился в клетке и, услышав, какое назначено наказание, издал долгий жалобный крик. Алекс до сих пор видел это лицо в кошмарных снах, лицо, искаженное болью и недоумением.

Он поклялся, что если все-таки попадется, то последнюю пулю оставит себе.

Он добрался до Парижа по обычным дорогам, избегая автострад и крупных магистралей, где в этот период всеобщих отпусков высока была вероятность наткнуться на посты республиканских отрядов безопасности.

У него имелась лишь одна надежда: тот самый бывший легионер, ставший управляющим какой-то охранной конторы, который уже однажды помог ему после отчаянного побега с места преступления. Алекс не строил никаких иллюзий, спаситель помогал ему отнюдь не бескорыстно: он посматривал на деньги, но не слишком торопился их присвоить. Если Алексу удастся выпутаться, если окажется, что деньги можно будет пустить в оборот, тогда все возможно…

Он прекрасно понимал, что Алекс был сейчас в его власти, от него зависело и его выздоровление, и отъезд за границу. Совершенно растерянный, не понимающий ничего в своей новой жизни, Алекс не станет пересекать границу вслепую, рискуя попасть прямо в лапы Интерпола.

Он не имел выхода на международные каналы, предоставляющие необходимые гарантии безопасности. Он уже предвидел, что настанет момент, когда его наставник сообщит ему, сколько будет стоить исчезновение, надежные документы и место назначения, спокойное и надежное: без сомнения, это будет определенней — причем немаленький — процент добычи, захваченной при нападении на банк.

Алекс испытывал жгучую ненависть ко всем этим людям, которые так комфортно себя чувствовали в своих костюмах хорошего покроя, элегантным, умеющим говорить с женщинами; он сам как был, так и остался деревенщиной, тупицей, которым легко манипулировать.

Он остановился в небольшом домике в пригороде, в Ливри-Гарган, в одном из микрорайонов департамента Сена — Сен-Дени. После того как он там устроился, легионер приказал ему никуда не выходить; в распоряжении Алекса, как и там, в провансальской хижине, были набитый до отказа холодильник, кровать и телевизор.

Он устроился со всеми возможными удобствами, заняв лишь одну комнату. Дома по соседству частью пустовали в ожидании жильцов или сдавались банковским служащим: они жили размеренной жизнью, рано утром вставали и возвращались с работы только вечером. Более того, по причине летних отпусков предместье почти обезлюдело, так бывало с начала августа. Алекс чувствовал себя свободно, отсутствие соседей действовало на него успокаивающе. Бывший легионер настаивал, чтобы он заперся и никуда не выходил. Сам он на несколько месяцев уехал за границу. Со своим протеже он должен был встретиться лишь по возвращении. Так что Алекс мог чувствовать себя спокойно до самого сентября. Телевизор, разогревание в микроволновке нехитрой еды, послеполуденный сон, пасьянс — других занятий у него не было.

Ришар Лафарг принимал представителя японской фармацевтической кампании, которая запустила в производство какой-то новый вид силикона, широко используемый в пластической хирургии при изготовлении протезов молочных желез. Он внимательно слушал этого мелкого служащего, расхваливавшего свою продукцию, которую, если верить его словам, было гораздо удобнее имплантировать, с ней легче было работать. В кабинете Лафарга — на столе и в шкафах — громоздились медицинские карты с отчетами об операциях, стены украшали фотографии, отражающие особо удачные случаи. Воодушевленный японец продолжал вещать.

Раздался телефонный звонок, Ришар взял трубку. Его лицо омрачилось, голос задрожал. Он поблагодарил собеседника за звонок, затем извинился перед представителем фирмы, которого надлежало спровадить как можно быстрее. Они договорились о новой встрече, назавтра.

Лафарг на ходу скинул халат и бросился к машине. За рулем его ждал Роже, но он отослал его домой и предпочел вести автомобиль сам.

На высокой скорости он добрался до окружной дороги и свернул на автостраду, ведущую в Нормандию. Он мчался на самом пределе возможностей мотора, яростно сигналил, если какая-нибудь машина недостаточно быстро перестраивалась в правый ряд, когда он собирался ее обогнать. Чтобы добраться до психиатрической клиники, где находилась Вивиана, ему понадобилось менее трех часов.

Оказавшись возле замка, он выскочил из машины, взбежал, перепрыгивая через две ступеньки, на высокое крыльцо и оттуда сразу в приемный покой. Медсестра ушла за психиатром, лечащим врачом Вивианы.

В сопровождении врача Ришар поднялся в лифте и, пройдя немного по коридору, оказался перед дверью комнаты. Психиатр указал ему на плексигласовое окошко наверху.

У Вивианы был кризис. Она разорвала халат и теперь, воя, билась в истерике, царапая ногтями тело, уже и без того покрытое кровоточащими рубцами.

— И давно так? — выдохнул Ришар.

— С утра… Мы ей уже вкололи транквилизаторы, скоро должно подействовать.

— Не надо… нельзя ее оставлять в таком состоянии. Удвойте дозу… бедная девочка…

Его руки заметно дрожали. Он оперся на дверь, приложил к ней лоб, кусая до крови верхнюю губу.

— Вивиана, девочка моя… Вивиана… Откройте, я должен войти.

— Не стоит этого делать: при виде постороннего она возбудится еще сильнее, — не разрешил психиатр.

Вивиана, изнуренная приступом, тяжело дыша, скорчившись в углу комнаты, царапала лицо ногтями, остриженными, впрочем, очень коротко, из-под ногтей сочилась кровь. Ришар все-таки вошел, присел на кровать и очень тихо, почти шепотом, позвал Вивиану по имени. Она вновь стала выть, но не пошевелилась. Она тяжело дышала, безумные зрачки вращались, воздух со свистом проходил между сжатых зубов. Понемногу она успокаивалась, по-прежнему оставаясь в сознании. Дыхание выравнивалось, она больше не задыхалась. Лафарг смог взять ее на руки и уложить на постель. Сидя рядом, он держал ее за руку, осторожно гладил лоб, целовал щеки. Психиатр стоял у входа, держа руки в карманах халата. Он подошел к Ришару, прикоснулся к его плечу.

— Идемте, — сказал он, — ее нужно оставить одну.

Они спустились на первый этаж, вышли на улицу и некоторое время прохаживались бок о бок по дорожке парка.

— Это ужасно, — бормотал Лафарг.

— Да… Вам не следует приезжать так часто, толку от этого никакого, а вам лишние страдания.

— Нет! Нужно… я должен приезжать!

Психиатр покачал головой, отказываясь понимать, зачем Ришар настаивает на том, чтобы присутствовать при этом тягостном зрелище.

— Да… — продолжал Лафарг, — я буду приходить! Каждый раз! Вы ведь будете предупреждать меня, будете?

Голос надломился, он заплакал. Пожав руку врачу, он направился к машине.

К себе домой, на виллу в Везине, Ришар ехал еще быстрее. Образ Вивианы преследовал его. Образ мертвого, оскверненного тела: кошмар, который терзал память… Вивиана! Все возвращалось: словно наяву, он услышал звериный вой, перекрывавший шум деревенского оркестра, появилась Вивиана, ее одежда была разорвана, по ногам текла кровь, в глазах уже поселилось безумие. Лина взяла выходной. Со второго этажа доносились звуки пианино. Он рассмеялся, приник губами к решетке домофона и, набрав в легкие побольше воздуха, прокричал:

— Добрый вечер! Готовься, тебе предстоит меня развлекать!

Акустические колонки, врезанные в перегородки спальни, мощно вибрировали. Он поставил звук на максимум. Шум был невыносимый. Ева подпрыгнула от неожиданности. Эта проклятая громкость оставалась единственным извращением Лафарга, к которому она так и не смогла привыкнуть.

Когда он вошел, она, обмякнув, сидела за пианино, прижав ладони к ушам, еще болезненно гудевшим от резкого звука. Он стоял в дверном проеме, с широкой улыбкой на губах, держа в руке стакан со скотчем.

Она в ужасе обернулась к нему. Она слишком хорошо знала, что означают эти кризисы, после которых он так перед ней появлялся: в течение года у Вивианы случилось три приступа, когда она пыталась нанести себе увечья. Ришар совершенно не мог этого выносить. Ему было необходимо облегчить свои страдания. Ева и нужна была ему лишь для того, чтобы выполнить эту миссию.

— Живо давай собирайся, сука!

Он протянул ей стакан скотча, затем, увидев, что она не решается его взять, схватил молодую женщину за волосы и резко запрокинул ее голову. Она вынуждена была залпом проглотить содержимое. Стиснув ее запястье, он выволок ее по лестнице на первый этаж, затем буквально втолкнул в машину.

Было уже восемь вечера, когда они вошли в квартиру на улице Годо-де-Моруа. Пинком он толкнул ее на кровать.

— Раздевайся, быстро!

Она разделась. Он открыл шкаф и стал рыться в одежде, швыряя тряпки прямо на пол. Стоя перед ним, она тихо плакала. Он протянул ей кожаную юбку, блузку, сапоги. Она оделась. Он указал ей на телефонный аппарат.

— Звони Варнеруа!

Ева отшатнулась, не в силах сдержать отвращения, но взгляд Ришара не оставлял ей надежды на спасение; она послушно притянула к себе телефон и набрала номер.

Варнеруа ответил почти сразу. Он тотчас же узнал голос Евы. Ришар стоял за ней, готовый нанести удар.

— Ева, дорогая, — ворковал гнусавый голос в трубке, — вы оправились после нашей последней встречи? И вам нужны деньги? Как это мило с вашей стороны, что вы позвонили старику Варнеруа.

Ева предложила встретиться. Он, обрадовавшись, заявил, что явится через полчаса. Варнеруа был сумасшедшим типом, которого Ева сняла как-то ночью на бульваре Капуцинов, в те времена, когда Ришар еще заставлял ее выходить на панель и заманивать клиентов. Вскоре их, то есть клиентов, оказалось достаточно, чтобы два раза в месяц, как того требовал Ришар, устраивать сеансы в квартире на Годо-де-Моруа. Они звонили сами, и Ришар мог выбирать тех, кто наилучшим образом соответствовал его цели: как можно больнее унизить молодую женщину.

— Постарайся быть на высоте, — усмехнулся он.

Он вышел, громко хлопнув дверью. Она знала, что теперь он будет следить за ней по ту сторону зеркала без амальгамы.

То, что заставлял ее делать Варнеруа, исключало возможность более частых встреч, так что Ева звонила ему только в те вечера, когда у Вивианы случался кризис. Варнеруа прекрасно понимал, что должна испытывать к нему молодая женщина, и после того, как она несколько раз отказывала ему по телефону он смирился и согласился оставить свой номер, по которому Ева могла позвонить сама, когда оказывалась готова удовлетворить его каприз.

Варнеруа явился в весьма игривом настроении. Это был маленький человечек с младенчески розовой кожей, с заметным брюшком, ухоженный и очень любезный. Он снял шляпу, аккуратно сложил пиджак и расцеловал Еву в обе щеки, затем открыл сумку, из которой извлек хлыст.

Повинуясь просьбе Варнеруа, Ева исполнила несколько па какого-то нелепого танца. Щелкнул хлыст. Ришар но ту сторону зеркала хлопал в ладоши. Несколько раз он расхохотался, но почему-то на этот раз у него не возникло того ощущения, ради которого он все это затевал. Внезапно, почувствовав отвращение, он понял, что больше не в силах выносить это зрелище. Страдания Евы, которая полностью принадлежала ему, чью судьбу и саму жизнь определял он сам, вдруг вызвали в нем нестерпимую жалость. Смеющаяся физиономия Варнеруа оскорбила его настолько, что, не удержавшись на месте, он ворвался в соседнюю квартиру.

Потрясенный этим вторжением, Варнеруа застыл с раскрытым ртом, подняв руку с хлыстом. Лафарг вырвал у него хлыст, схватил за шиворот и вытолкал в коридор. Ничего не понимая, безумец таращил глаза; онемев от удивления, он скатился по лестнице, не задавая вопросов и не потребовав назад уже уплаченные деньги.

Ришар и Ева остались одни. Она в изнеможении упала на колени. Ришар помог ей подняться и помыться. Она натянула свитер и джинсы, которые были на ней, когда он застал ее играющей на пианино.

Не говоря ни слова, он отвез ее обратно на виллу, помог раздеться и уложил на постель. Осторожными, ласкающими движениями он смазал ей раны мазью и приготовил горячий чай.

Он прижимал ее к себе, поднося к губам чашку, из которой она пила маленькими глотками. Потом он поправил одеяло на ее груди, погладил по волосам. В чай было подмешано снотворное: она быстро заснула.

Он покинул ее спальню, вышел в парк и направился туда, где виднелась вода. На синей глади спала пара лебедей; спрятав изогнутую шею под крыло, она, изнеженная и хрупкая, прильнула к сильному телу спутника.

Какое-то время он любовался их спокойствием, завидуя этой безмятежности, которая словно смягчала и его страдания. Потом он заплакал. Он вырвал Еву из рук Варнеруа и понимал теперь, что эта жалость — он называл это жалостью — до основания разрушила его ненависть, безграничную, беспредельную ненависть. А между тем ненависть была единственным смыслом его жизни.

Терпение, повторял он про себя, сначала займемся Лафаргом, а потом можно подумать и об остальном.

Это ужасно! Все начинается снова… Ты ничего не понимаешь, или нет, напротив, понимаешь слишком хорошо: на этот раз Тарантул убьет тебя!

Алекс медленно выходил из состояния сна. Лафарг ждал, наблюдая за его реакцией. Не в силах больше терпеть, он встал и резко ударил его по щеке, чтобы побыстрее привести в сознание.

Алекс увидел цепи, этот подвал, беспорядочно загроможденный мебелью, забавные нарисованные окна-обманки на стенах, море, горы… Он усмехнулся. Все было кончено. Он не скажет, где находится девка, пусть его пытают, ему все равно, смерти он не боится…

Врач наблюдал за ним, сидя в кресле и потягивая из стакана. Это был виски: бутылка стояла прямо на полу. Ну и сволочь! Он его все-таки поимел, как последнего кретина. Ублюдок, как он тебя обошел, а ты и уши развесил… Алекс вынужден был признать, что остался в дураках.

— Значит, так, — произнес наконец Лафарг, — Ева находится в каком-то подвале, привязана к радиатору. Одна.

— И она сдохнет там. Ты никогда не узнаешь, где она, — брызгал слюной Алекс.

— Вы с ней грубо обращались?

— Нет… Я хотел ее трахнуть, но решил оставить это удовольствие на потом. А надо было, а? Запомни, больше никто никогда на ней скакать не будет. Никогда. Раньше чем через две недели туда никто не заявится. А тогда будет уже поздно. Она сдохнет без воды и жратвы. И ты сам в этом будешь виноват. Когда-нибудь ты увидишь ее скелет. Как тебе с ней было в кровати, а?

— Замолчите, — прошептал Лафарг, сжимая зубы. — Вы мне сейчас же скажете, где она…

— И не надейся, ты, ублюдок. Можешь на куски меня резать, я ничего тебе не скажу. Мне уже все равно. Если ты меня не прикончишь, так полиция достанет. Терять мне нечего, так и так сдохну, но и ты у меня поплатишься. Ничего не узнаешь.

— Узнаю, ты заговоришь, скотина безмозглая.

Ришар приблизился к Алексу, и тот плюнул ему прямо в лицо. Врач прижал его руку к стене, вывернув ладонь. Запястье было крепко привязано а широкие ремешки сверхпрочной изоляционной ленты, надежно приклеенные скотчем к бетону, пресекали всякую попытку пошевелить рукой.

— Смотри! — сказал Ришар.

Он указал на введенный в вену катетер. Алекса прошиб пот, он зарыдал от бессилия. Сволочь, он все-таки его заставит говорить. С помощью лекарств.

Ришар показал ему иглу, которую ввел в катетер. Он медленно нажал на поршень. Алекс бился и выл, пытаясь выдернуть цепи, но все напрасно.

Теперь лекарство находилось уже в нем, текло по его венам. Он почувствовал, как на него накатывает дурнота, какой-то ватный туман заволакивал понемногу его разум. Он перестал кричать и биться. Его остекленевший взгляд впился в Лафарга, тот смотрел на него, злобно усмехаясь.

— Как тебя зовут?

Ришар схватил его за волосы, поддерживая голову, которая безвольно заваливалась вперед.

— Барни… Алекс.

— Ты помнишь мою жену?

— Да…

Несколько минут спустя Лафарг уже знал адрес тайного дома в Ливри-Гарган.

Низко по полу стелется стылое дыхание проникающего с улицы воздуха. Ты извиваешься, пытаясь перевернуться на бок, прижимаешься щекой к полу и наслаждаешься этими крохами свежести. Высохшее горло нестерпимо болит. Пластырь, заклеивший рот, стягивает кожу на лице.

Они были рядом, стояли лицом к лицу в этом бетонном подвале, залитом резким неоновым светом. Она медленно приближалась со скальпелем в руке. Ришар не двигался. Из подвала раздался громкий крик Алекса. Он видел, как Ева упала на колени, как внезапно исчезла из виду, и теперь с недоумением следил, как в дверном проеме она приближалась, держа в руке нож.

— Мой револьвер, малышка! — завопил он. — Мой револьвер, иди сюда, он бросил его здесь.

Ева вновь вошла в подвал, завладела оружием Алекса, которое и в самом деле было брошено здесь же, на диване. Ришар даже не вздрогнул, он стоял в коридоре и не отступил перед стволом кольта, направленным прямо ему в грудь. Он был настолько потрясен, что потерял всякую способность двигаться.

— Ева, да объясни мне, ради бога!

Она в недоумении остановилась. Ну конечно, это была очередная хитрость Тарантула, он притворяется, делает вид, что ничего не понимает, что потрясен. Но нет, эта сволочь так просто не отделается!

— Берегись, Алекс! — закричала она. — Он тебя поимеет, этот ублюдок!

Алекс тоже, похоже, ничего не понимал. Она знает его имя? Ну да, наверное, Лафарг его упоминал? Конечно же, все очень просто… Лафарг держал свою жену взаперти, и теперь она собирается воспользоваться подвернувшимся случаем, чтобы избавиться от мужа!

— Ева, ты можешь убить меня, если хочешь, но объясни мне, что происходит!

Под дулом кольта Ришар сполз по стене, нелепо подвернув ногу, он сел на пол. Он полулежал, прислонившись к стене.

— Ты лживая скотина, скотина, скотина!

Она начала шепотом, но потом перешла на визгливый крик. Вены на шее вздулись, глаза почти вылезли из орбит, тело колотила дрожь.

— Ева, умоляю тебя, объясни мне…

— Алекс! Алекс Барни! Он тоже был со мной тогда… Он трахал ее, Вивиану, а я держал, чтобы не брыкалась! Ты-то всегда думал, что я был один, я никогда тебе ничего не говорил, я не хотел, чтобы ты его тоже нашел… Если твоя дочь сумасшедшая, это не только я виноват, но и он тоже, а ты скотина вонючая! А я все взял на себя!

Алекс в полном недоумении слушал эту женщину. Что она такое говорит? Они оба играют со мной в какую-то игру, хотят, чтобы у меня крыша поехала… Потом он внимательно всмотрелся в лицо жены Лафарга, рот, глаза…

— A-а, так ты не знал, что нас было двое? — не переставала кричать Ева. — Ну да, Алекс мой приятель! Бедняжка, у него девок было не слишком много… Я у него был что-то вроде… загонщика. С твоей девчонкой пришлось повозиться, совсем дура была, ничего не понимала. Ну там потискать, полизаться, это она была согласна, это ей даже нравилось, но когда я запустил руку под юбку, — все! Пришлось немного поприжать ее.

Ришар мотал головой, словно пытаясь проснуться, скинуть наваждение, крики Евы пригвоздили его к месту.

— Я был первый. Алекс держал ее, она лягалась… А вы там, в кабаке, как раз надирались или отплясывали, я не знаю. Потом была очередь Алекса. Знаешь, Ришар, он неплохо порезвился. Она кричала, ей было больно… Хотя, конечно, не так, как мне, после того что ты со мной сделал. Я убью тебя, Тарантул, убью!